Внимание, уважаемые поэты!
Благотворительная акция!
Я родилась в городе Енакиево (Украина), там посещала литературную студию «Родник».
Сейчас живу в Москве, но продолжаю общаться со своими литературными братьями.
Они столкнулись с проблемой информационной изоляции. Книги современных русских поэтов до городка не доходят, интернетом многие из них не пользуются, да и компьютеров у них нет.
Но люди продолжают писать, собираться, интересоваться поэзией. У меня возникла идея помочь им собрать библиотеку литобъединения. Возможно, у кого-то из вас возникнет подобное желание.
Если у вас есть лишние экземпляры книг современных поэтов или вышел сборник собственных стихов, отправьте книги по адресу:

86430
Украина
Донецкая обл.,
г. Енакиево,
площадь Ленина, 7,
редакция газеты «Енакиевский рабочий»
Скнарь В.Л.

Заранее благодарна всем неравнодушным.
(Если будете отправлять свои сборники, не забудьте поставить автограф, людям будет приятно)

Поезд «Петербург - Москва». Тронулся.
Она смотрела в окно и вспоминала питерского поэта - Дмитрия Григорьева. В газовой котельной, в спецодежде, с металлической трубкой вместо указки. Экскурсия для Московских гостей.
-Что это? – спросил Дмитрий Григорьев.
-Трубы, - ответил кто-то.
-Что идёт по трубам? – спросил Дмитрий Григорьев.
-Газ, - ответил кто-то.
-Откуда берётся газ? – спросил Дмитрий Григорьев.
-Из скважины, - ответил кто-то.
-А точнее? – хитро улыбнулся Дмитрий Григорьев.
-Из земли, - уточнил кто-то.
-Итак! – торжественно продолжил Дмитрий Григорьев, - первая стихия, которая задействована в этом процессе – Земля! Газ извлечён из земли и по трубам доставлен в эту котельную! Что же происходит с газом в этом чудесном месте?
-Он превращается в огонь, - ответил кто-то.
-Совершенно верно! Стало быть, вторая стихия – это Огонь! Что же происходит с огнём? – спросил Дмитрий Григорьев.
-Он нагревает воду! – ответил кто-то.
-Вы абсолютно правы! Третья стихия – это Вода! А куда улетучивается сгоревший газ? – спросил Дмитрий Григорьев.
-В воздух! – ответил кто-то.
-Внимание! Перед вами не просто оператор газовой котельной, а человек, управляющий четырьмя стихиями: Землёй, Водой, Огнём и Воздухом! И если я сейчас подкручу вентиль с надписью «4В» и уменьшу давление, с неба рухнет дождь!
Поезд тронулся. Она смотрела в окно.
Он вернулся из тамбура, положил на стол сигареты, зажигалку и спросил:
-Как я выступил?
-Не обидишься?
-Нет.
-Лучше всего тебе удаются стихи про женщин. Это я тебе как друг говорю.
-Возможно, - усмехнулся он.
-А для того чтобы ярко и пронзительно писать, тебе нужно постоянно находиться в состоянии влюблённости, - сказала она, и чуть тише добавила, - и объекты должны меняться, это я говорю, как психолог.
Он снова усмехнулся, немного помолчал и спросил:
-А что ты скажешь, как жена?
-Промолчу, – сказала она, легла, укрылась простынею и вскоре уснула.
Он взобрался на верхнюю полку, некоторое время посмотрел в темноту перед собой и тоже уснул.
В это время Дмитрий Григорьев подошёл к трубе и подкрутил вентиль с надписью «4В». Давление уменьшилось, загрохотало небо, рухнул дождь.
Капли, не разбирая полёта, стегали стекло, растекались сочными, бесцветными линиями. Ветер сквозил в окно. Пассажиры кутались в тёплые одеяла. Поезд спокойно и монотонно двигался в южном направлении, лязгая колёсами о рельсы.

в стеклянной коробочке на окне жила редкая бабочка,
она часто плакала, а коллекционер не понимал, почему. все у неё было: тёплая коробочка со всеми удобствами, питательная пыльца на обед, даже небо за стеклом.
а она вздыхала и смотрела на аквариум окна, где плавал большой белый кит, гордый и величественный, как дирижабль
…
я родилась крупной, больше четырёх килограмм, и с тех пор постоянно расту. иногда расту медленно, иногда быстро. то взметнусь над бигбордами, то плавно теку вверх, рассматривая жизнь небоскрёбов:
вечернее платье, перегнувшееся через спинку стула, качающее рукавами
усы циферблата, повисшие в 19.23
змею полосатого шарфа в норе рукава
виноград выросший на крыше небоскрёба
совсем недавно я накинула на плечи боа из перистых облаков и крикнула:
«здравствуй мир! я - женщина достойная великана!»
я продолжаю расти
очень скоро я головой продырявлю небо и посмотрю что там,
за этими декорациями
…
иногда коллекционер брал коробочку в руки, открывал крышку, прикрывал рукой и прижимал к себе. бабочка трепетала, билась в ладонь, скользила по линиям, но радостней не становилась. она всё так же тосковала и роняла бисер слезинок на дно коробочки. его скопилось так много, что из него можно было сделать настоящее ожерелье
…
не плачь лягушонок, тебе не дано умереть, не высохнет русло твоей водосточной канавы. ложись на живот и дыши на прохладное дно: выращивай язвы взрывайся цветением лилий
и может однажды течение плюнет тебя туда, где тобой отразятся кромешные воды
не плач лягушонок, никто никогда не умрёт, однажды канавы дополнят собой океаны
…
однажды кит подплыл очень близко к стеклу. бабочка заискрилась и спросила:
-кит, это ты?
-я, - ответил кит.
-можно, я проникнусь радостью? – спросила бабочка.
-можно, - разрешил кит.
бабочка прониклась и села писать письмо
…
вниз по ступенькам бегу, знаю письмо там. крепко сжимаю кулаки, сжимаю, чтобы не расплескать речушки-линии с терпких ладоней
бегу вниз по ступенькам знаю письмо там.
границы, границы
зачем ставить границы на безграничной судьбе
зачем
поздно, поздно
песочные часы уже роняют слёзы-песчинки, работают жернова, мука стелется туманом над рябью бездонных полей, ревут моторы электрических мясорубок, фарш розовеет, блестят на столах рубины кровинок, вертится спираль пространства, входит как штопор в солнечное сплетение, ввинчивается по самую рукоятку
поздно
поздно ставить границы на безграничной судьбе
поздно
а вот и письмо, раскалённое белое, белое
белое как мука, летящая над полями
белое
а теперь по ступенькам
вверх
...
мой ясноглазый ангел (писала бабочка)
я хочу рассказать тебе одну странную, но правдивую историю
несколько лет назад я умерла
о причинах, приведших меня к смерти говорить не буду
Антисфен учил, что лучшее умение - забывать ненужное, и я, считая себя способной ученицей, навсегда захоронила эти причины на дне своего сознания
воспоминания начинаются с тёмной, пустой, глухо зашторенной комнаты на полу которой лежит то, что когда-то было мной
это уничтоженное раздробленное на миллион молекул тельце, которое не дышит, не говорит, не думает, но яростно хочет жить
оно похоже на множество ртутных капель, расплескавшихся на холодном линолеуме, и единственное что может спасти, это невероятные усилия воли, чтобы собрать эти капли в одно, чтобы превратить себя в целое
воссоздание длилось несколько лет, несколько мучительных лет на холодном полу
когда я почувствовала тепло, я поняла что оживаю
я открыла глаза и увидела щупальца солнечных лучей, охватившие моё лицо
радость, которую я испытала от соприкосновения с этими струйками солнца была неописуемой, такой я не испытывала в прошлой жизни и, наверное, никогда не испытаю в будущей
я подошла к зеркалу и увидела, что я бабочка
пережитое очень шло мне
глаза мои стали светлы, лицо – прекрасно, а крылья - совершенны
я открыла дверь и впорхнула в новую жизнь
вот почему, мой ясноглазый ангел, я несколько отличаюсь от других
вот почему я бьюсь крыльями о пограничное стекло
вот почему меня так трогает
свет
твоих ясных глаз

…
смогут ли полетать бабочка и кит?
смогут ли поплавать бабочка и кит?
не знаю…
но отныне они станут героями всех песен, всех стихов, всех сказок, написанных на земле
так-то!

Я часто гуляю по ночам. Улицы, уставшие за день от топота тысяч ног, плевков, брошенных бумажек пустеют, приподнимаются, начинают дышать. Они колышутся, смотрят окнами в небо, плавно текут от перекрёстка к перекрёстку. Я доброжелательно хожу, подошвами поглаживаю тротуары, стучу каблуками в асфальт: «тук-тук, откройтесь, это я». Заглядываю в колодцы, в надежде увидеть там глаза. Иногда вижу: большие, мерцающие, настоящие. Если идёт дождь, подставляю чашку и собираю капельки на память. Мне нравится рассматривать светящиеся окна, угадывать, чем светится каждое из них: радостью или грустью.
Однажды, гуляя в рождественскую ночь, я собирала снежинки, и вдруг, увидела очень грустное, одинокое окно на втором этаже «хрущёвки». Окно было такое грустное и такое одинокое, что мне захотелось зайти и успокоить его. Я поднялась на второй этаж, предположила нужную дверь, позвонила в звонок. Вскоре за дверью послышались шаркающие шаги и всхлипывания не то старичка, не то ребёнка.
-Кто там? – спросил плачущий голос.
-Я - Часто Гуляю По Ночам, - ответила я.
-Это начало для рассказа, - немного спокойнее сказал голос.
Щёлкнул замок, открылась дверь и я вошла. Передо мной стоял небольшой рассказ (чуть больше 3000 знаков), похожий на ёжика. Только вместо иголок мягкие кудряшки в виде букв алфавита и нос круглый, пуговкой. Завиток, свисающий на глаза в виде буквы С, описывал детский, наивный взгляд.
-Как ты называешься? - спросила я его.
-Святочный Рассказик, - ответил рассказ.
-А почему ревёшь?
-Меня заказали, - сказал он и снова принялся реветь.
-Тебя хотят убить?! – испугалась я.
-Нет, же. Меня заказали, а потом оказалось, что я не нужен.
Он закрыл лицо небольшими пухлыми ладошками и, всхлипывая, пошёл в кухню. Я за ним. Он взял салфетку, высморкался, выбросил в мусорное ведро и продолжил:
-Я плох, я банален, у меня нет стиля, у меня слабый словарь. Я никому не нужен, у – у – у -, снова заревел Рассказик.
Я погладила его курчавые буковки и сказала:
-Неправда. Ты интересен, лаконичен, у тебя свой угол зрения, и почти нет лишних слов. А насчёт стиля можно поспорить. Вот, Сомерсет Моэм, к примеру, считал, что лучший стиль - это его отсутствие.
-Меня никто не любит! - не унимался он, - у меня нет друзей! Я хожу по кухне вперёд-назад и наматываю на каблук своё одиночество…ой…
Он остановился, поднял вверх пухлый пальчик и сказал:
- Хороший образ, нужно записать.
- Не обижайся, - сказала я, - но, насчёт каблука, кажется, где-то было.
- Ну, вот, - вздохнул рассказ, - мучаешься, стараешься, а в итоге выясняется, всё уже где-то было.
- Ты очень милый, - сказала я ему. - А главное – живой и настоящий. У тебя есть душа, значит, рано или поздно ты найдёшь друзей.
Я ещё какое-то время успокаивала его, гладила по алфавитной шёрстке, грела воспалённую буковку «я», и вскоре он повеселел.
-Давай пить чай! – предложил Рассказик, - только у меня нет заварки.
-У меня есть снежинки, - сказала я.
Рассказик нагрел воду на плите, и мы пили кипяток. А вокруг нас вальсировали снежинки. Рассказик поведал мне, что мечтает, научиться жонглировать мыльными пузырями, но всё никак не получается. А ещё, чтобы у людей, наконец, оттаяли сердца. Чтобы они посмотрели друг на друга по- другому, по-настоящему. Обнялись, расцеловались, взялись за руки и стали водить хоровод вокруг земного шара.
Я часто гуляю по ночам, смотрю на небо в лужах, слушаю, как ветер играет на струнах проводов, шуршу опавшими листьями и рассматриваю светящиеся окна. Иногда прохожу мимо старой «хрущёвки» и если знакомое окошко сигналит мне бессонницей, захожу потрепать по шёрстке маленький Рассказик. Он встречает меня и ставит чайник на плиту. Мы да утра пьем кипяток, разговариваем о лужах, проводах, снежинках, опавших листьях, мыльных пузырях. В общем, о жизни и литературе.

Он был моим соседом по лестничной площадке. Все в подъезде знали, что Юрий Петрович Соколов из восемнадцатой квартиры – поэт. Помню, как я еще мальчишкой бегал возле дома, а Соколов, стоя возле мужиков, игравших в домино, читал стихи. Он красноречиво жестикулировал и с выражением вещал. Запомнил две последние строки:
Где же вы, где – поэты,
Боли и гнева глас!
Правда, роль патриота ему быстро наскучивала и «глас боли и гнева» садился забивать козла. Матом он ругался с той же страстью, с какой минуту назад читал стихи.
О его творчестве я знаю немного. Публиковался иногда в городской газете. Лет тридцать назад издал маленький сборник стихов. Юрий Петрович мне его как-то показывал. Больше всего он гордился фотографией на обложке. В молодости он походил на Вячеслава Тихонова. Хороша была шевелюра, от которой остались лишь завитки на висках и на затылке. Стихи я прочитал. Они мне показались довольно слабыми даже для провинциального поэта. Хотя сам автор утверждал, что не пошел далеко только из-за того, что в советское время ценили патриотические стихи, а его обвиняли в излишнем эротизме. Соколов жил один. Говорили, что с женой развелся еще в молодости. От нее был сын-алкоголик, который изредка наведывался просить денег у отца. Их встречи всегда заканчивались скандалами. ( ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ )

отрадно смотреть на цветенье уличных фонарей
и слушать как звучит их соединяющий спрут
но даже если сачки полны сказочных пескарей
однажды течение прибьёт к истине «все умрут»
когда я набрела на ум все решили что я сошла
но бельё моей улыбки перестало быть серым
раньше я двигалась как чёлн без одного весла
теперь мне хочется прыгнуть за атмосферу
если дунуть на пух то пойдёт серебристый снег
его можно закатывать в банки чтоб летом смотреть на зиму
в сущности перерождаясь мы уже совершаем грех
потому что становимся равнодушны даже к китам
проплывающим мимо

Её называли Мася, и никто не знал её имени. Да и кому нужно имя маленькой, смешной женщины, моющей в офисе пол. Ей тоже не нужны были их имена. Девушки, которые утром, причёсывались, красили губы и заваривали зелёный чай с жасмином, были непонятны Масе. Они говорили: солярий, пилинг, спа, селикон, мелирование, и Мася не понимала этот марсианский язык. Их тихое общение состояло в том, что Мася мыла пол рядом, а они поднимали ножки на каблучках и шептались, что их уборщица похожа на мопса.
С мужчинами у Маси было ещё сложней. И началось это с неприятности. Её соседку по лестничной площадке навещал солидный мужчина на дорогой машине. Мася смотрела на него как на значительное существо, но однажды ночью проснулась по малой нужде. Её туалет с соседским сообщался отдушником, и Мася всегда журчала очень аккуратно. В ту ночь она услышала, как скрипнула дверь. Потом послышалось безобразное мужское сопение, гулкий зевок, причмокивание, бесформенное, громкое журчание. Добил он её тем, что пукнул, и Мася не спала до утра. Она поняла, что под панцирем дорогих машин, под мишурой французских костюмов, белых рубашек, галстуков и шёлковых кашне скрываются безобразно зевающие, писающие и пукающие тела.
Теперь, сталкиваясь с мужчинами в офисе, Мася съёживалась в презрительный комок. Был один, к которому она испытывала нечто, похожее на уважение. Она его называла Джексон за взрыв волос, зафиксированный гелем, за кирпичный велюровый пиджак и шарф неопределённого цвета. У него были плавные манеры, нежный голос и тонкие черты лица. Масе нравилось то, что она ни разу не застала его на порносайте, и, разговаривая с другом по телефону, он всегда говорил, да, милый. Уж он то со своей мягкостью писал очень деликатно, думала Мася.
Началось с того, что Джексон вернулся из отпуска и показал коллегам цифровые фотографии на мониторе. Мася мыла пол рядом, но, увидев фотографии, застыла, как восковая фигура. Коктебель, Кара-Даг, Юнга, Литфонд, дом Волошина, богема, Лисья бухта, бипланы, «Мускатель» - впитывала Мася сакральные слова и смотрела на экран. Она видела скатерть моря, бирюзовую до самого горизонта, бипланы, похожие на больших птиц, стройные ряды виноградников, тела, обмазанные глиной, голую женщину, кормящую грудью ребёнка, людей возле дома-музея одетых в пёстрые балахоны и узорчатые тюбетейки. Богема, думала Мася, глядя на ярких людей, бог - ема. Ещё её впечатлило низкое коктебельское небо. Если забраться на Кара-Даг, можно потрогать руками проплывающие облака.
Мася пришла с работы и открыла старый комод. Достала огромную тёмно-бордовую шаль с восточным узором и подошла к маминой фотографии. Прости меня мама, сказала Мася и пошла за ножницами. Она свернула шаль пополам, ещё раз пополам и осторожно вырезала отверстие в центре. Развернула, продела голову в дыру и пошла к зеркалу. Мася крутилась, поднимала и опускала руки и вспоминала людей с коктебельских фотографий. Богема, осторожно шептала Мася. Бог -, повторяла она, - ема, и трогала свой новый балахон.
По вечерам Мася мастерила себе костюм, и дни перестали быть бессмысленными. Сначала она обшила тесьмой горловину на новом балахоне, потом нашла в старой зингеровской машинке пакет с лоскутами и принялась за тюбетейку. Она тщательно подбирала кусочки, сортировала по типам тканей, по цветам и рисункам. Выстраивала их в ленту, меняла местами, прикидывала, какое сочетание наиболее удачно. Когда тюбетейка была готова, Мася подумала, что ей непременно нужен рюкзак, и разрезала старые джинсы. Через пару недель Мася примеряла чудесный рюкзак, похожий на попу с двумя карманами. Впервые за несколько лет после смерти мамы Мася перестала ощущать ком в горле.
В конце мая Мася написала заявление на отпуск и купила билет. Через две недели она ехала в поезде «Москва-Феодосия» и рассматривала соседей по купе. Блондинка была ей знакома. Она копия тех из офиса, по венам которых течёт зелёный чай с жасмином. А вот наблюдать за молодым человеком и девушкой было интересно. Девушка ластилась к своему парню, обвивала, как лоза и Мася думала, значит не всё так просто. Значит, есть нечто в существах мужского пола, способное вызвать любовь, нежность и желание ласкать. Нечто, настолько ослепляющее женщину, что она не видит жутких зевков, причмокивания, бесформенного журчания?
У блондинки был огромный чемодан с одеждой и другой поменьше с косметикой. Время от времени она наклонялась, доставая то одно то другое. Наклонялась она очень красиво и старательно. Ровно держала спину, оттопыривала попу. Затем, достав какой-нибудь крем, тщательно закидывала ногу за ногу и мазала то там, то здесь. В туалет ходила тоже эффектно, по прямой линии, от бедра. Изящными стараниями она метко стреляла в молодого человека, и в районе Джанкоя он был повержен. Его уже не радовали милые детскости его симпатичной девочки. Он уже не целовал её носик, не гладил руку, а молча смотрел в окно.
Когда поезд прибыл в Феодосию он взял чемоданы и уныло пошёл за своей девушкой. Но на прощание заговорила его плечистая спина. Ах, блондинка, говорила спина, зачем я встретил тебя на своём пути? Зачем я буду мечтать о тебе? Почему все женщины Земли, кроме моей девочки, не похожи на мопсов, как та, в углу, в дурацком наряде. Если бы все женщины были так уродливы, я всегда любил бы только мою девочку и не смотрел бы на других! Зачем ты села в наш поезд, зачем я встретил тебя, блондинка!
Блондинка услышала монолог спины и внутренне улыбнулась. Ещё один, подумала она и красиво пошла на выход, унося с собой чемоданы и запах духов. Мася тоже слышала голос спины и снова разочаровалась в мужчинах.
Коктебельское море штормило. На Юнге разросся палаточный городок. Голый мальчуган выглянул из палатки и увидел, что к морю подходит маленькая, смешная, причудливо одетая женщина. Мася трепетала внутри. Она сбросила рюкзак, тюбетейку, балахон, широкие турецкие штаны. Она сняла бельё и шагнула в море. Волны с радостью набросились на её рыхлое тельце, и Мася поняла, что море любит её! Оно пенилось, лепетало, игриво шлёпало по бёдрам. Оно лизало ноги, щекотало бока, тянуло на глубину. Мася обнимала волны, подбрасывала капли, целовала пену и большая грудь вздрагивала от восторга. Мальчуган снова выглянул из палатки и увидел, что маленькая женщина всё ещё скачет по волнам. Он тихо улизнул от родителей и шмыгнул в море рядом с Масей. Теперь они резвились вдвоём, и Мася поняла, что не только море любит её. Радость пенилась в ней, штормила, подбрасывала, как волна. Радость наполняла её как воздушный шар, и Мася ощутила, что вот-вот взлетит. Взлетит и погладит лохматое, белобрысое облако, проплывающее мимо. Да, да, вот это, похожее на пуделя!

на берегу турецком великаны
на море дуют в направлении Крыма
качает бриз медлительную воду
шлифуя самоцветы Коктебеля
нудистский пляж остывшею ладонью
притягивает падшие созвездья
туда где «Мускатель» течёт по венам
тела освобождая от одежды
а в это время плоская планета
на трёх китах стоит и незаметно
снимает с шеи лассо горизонта
вдыхает дуновенья великанов

Писателю отказали, и чтобы успокоить нервы он пошёл смотреть на витрины магазинов, в которых отражалась Москва. Останавливался, перелистывал журнал и снова думал, почему, чем мои буквы хуже? В витрине магазина стильной одежды стоял манекен в хороших джинсах. Писатель любил рассматривать вещи, в которых не было людей. А вот одень в них человека, и все испортится, думал писатель. Люди испортят что угодно, даже хорошие джинсы. Потом писатель вспомнил изречение Ницше, что вечные темы ходят по улицам, и тоже пошёл. Он ходил, а мимо него двигалось множество вечных тем. Дойдя до метро, он решил, что вечные темы видимо, ездят в метро, и спустился. В вагоне напротив писателя сексуально сидела девушка и держала пакет с рыбой. Писатель посмотрел на рыбу и решил о ней не писать. Но рыба оказалась настойчивой. Она с интересом смотрела на писателя сквозь прозрачное тело пакета. «Хорошие рыбы России», «песни рыбака», «рыбы Декарта», всё было, было, было. Избито, пережёвано, штампы, объяснял он рыбе, но она выскользнула из пакета и подплыла к писателю. Брысь, шикнул писатель на рыбу, но из пакета появилась ещё одна. Брысь, шикнул он на вторую, но из пакета снова и снова появлялись рыбы. Они окружили писателя молчаливой стайкой и чего-то ждали. Писатель кричал «брысь» и махал руками, словно пытался разогнать свору котов. Но рыбы не реагировали, потому что они были не коты. Они смотрели на писателя и отражались в его глазах. А там, на самом дне, отражалась витрина, в которой отражалась Москва, и стоял манекен в хороших джинсах. И теперь в этой витрине отражались рыбы, плывущие мимо витрины и отражающиеся в глазах проходящих мимо. Проходящие мимо, увидев рыб, думали, что они на дне и начинали двигаться плавно, как водоросли. Теперь в глазах писателя отражалась витрина, в которой отражалась Москва, и стоял манекен в хороших джинсах, и плавали рыбы, в глазах которых отражались проходящие мимо, которые думали, что они на дне и двигались плавно, как водоросли. Писатель достал блокнот и записал: чтобы потрогать гибнущее время, я надеваю белые перчатки, но прах минуты измельчён настолько, что кажутся песочными часы. Он писал что-то ещё, а вагон всё ехал и ехал, и не было остановок на его пути.

Здравствуйте, птицы ЖЖ!
Примите меня в свою стаю?