Ганна Шевченко

Внимание! Благотворительная акция!

Tue, 24 Jun 2008 16:23:41 GMT

Внимание, уважаемые поэты!
Благотворительная акция!
Я родилась в городе Енакиево (Украина), там посещала литературную студию «Родник».
Сейчас живу в Москве, но продолжаю общаться со своими литературными братьями.
Они столкнулись с проблемой информационной изоляции. Книги современных русских поэтов до городка не доходят, интернетом многие из них не пользуются, да и компьютеров у них нет.
Но люди продолжают писать, собираться, интересоваться поэзией. У меня возникла идея помочь им собрать библиотеку литобъединения. Возможно, у кого-то из вас возникнет подобное желание.
Если у вас есть лишние экземпляры книг современных поэтов или вышел сборник собственных стихов, отправьте книги по адресу:

86430
Украина
Донецкая обл.,
г. Енакиево,
площадь Ленина, 7,
редакция газеты «Енакиевский рабочий»
Скнарь В.Л.

Заранее благодарна всем неравнодушным.
(Если будете отправлять свои сборники, не забудьте поставить автограф, людям будет приятно)

Дмитрий Григорьев

Fri, 11 Apr 2008 14:50:43 GMT

Поезд «Петербург - Москва». Тронулся.
Она смотрела в окно и вспоминала питерского поэта - Дмитрия Григорьева. В газовой котельной, в спецодежде, с металлической трубкой вместо указки. Экскурсия для Московских гостей.
-Что это? – спросил Дмитрий Григорьев.
-Трубы, - ответил кто-то.
-Что идёт по трубам? – спросил Дмитрий Григорьев.
-Газ, - ответил кто-то.
-Откуда берётся газ? – спросил Дмитрий Григорьев.
-Из скважины, - ответил кто-то.
-А точнее? – хитро улыбнулся Дмитрий Григорьев.
-Из земли, - уточнил кто-то.
-Итак! – торжественно продолжил Дмитрий Григорьев, - первая стихия, которая задействована в этом процессе – Земля! Газ извлечён из земли и по трубам доставлен в эту котельную! Что же происходит с газом в этом чудесном месте?
-Он превращается в огонь, - ответил кто-то.
-Совершенно верно! Стало быть, вторая стихия – это Огонь! Что же происходит с огнём? – спросил Дмитрий Григорьев.
-Он нагревает воду! – ответил кто-то.
-Вы абсолютно правы! Третья стихия – это Вода! А куда улетучивается сгоревший газ? – спросил Дмитрий Григорьев.
-В воздух! – ответил кто-то.
-Внимание! Перед вами не просто оператор газовой котельной, а человек, управляющий четырьмя стихиями: Землёй, Водой, Огнём и Воздухом! И если я сейчас подкручу вентиль с надписью «4В» и уменьшу давление, с неба рухнет дождь!
Поезд тронулся. Она смотрела в окно.
Он вернулся из тамбура, положил на стол сигареты, зажигалку и спросил:
-Как я выступил?
-Не обидишься?
-Нет.
-Лучше всего тебе удаются стихи про женщин. Это я тебе как друг говорю.
-Возможно, - усмехнулся он.
-А для того чтобы ярко и пронзительно писать, тебе нужно постоянно находиться в состоянии влюблённости, - сказала она, и чуть тише добавила, - и объекты должны меняться, это я говорю, как психолог.
Он снова усмехнулся, немного помолчал и спросил:
-А что ты скажешь, как жена?
-Промолчу, – сказала она, легла, укрылась простынею и вскоре уснула.
Он взобрался на верхнюю полку, некоторое время посмотрел в темноту перед собой и тоже уснул.
В это время Дмитрий Григорьев подошёл к трубе и подкрутил вентиль с надписью «4В». Давление уменьшилось, загрохотало небо, рухнул дождь.
Капли, не разбирая полёта, стегали стекло, растекались сочными, бесцветными линиями. Ветер сквозил в окно. Пассажиры кутались в тёплые одеяла. Поезд спокойно и монотонно двигался в южном направлении, лязгая колёсами о рельсы.

Маленький витражный рассказ о бабочке

Wed, 06 Feb 2008 09:48:00 GMT

в стеклянной коробочке на окне жила редкая бабочка,
она часто плакала, а коллекционер не понимал, почему. все у неё было: тёплая коробочка со всеми удобствами, питательная пыльца на обед, даже небо за стеклом.
а она вздыхала и смотрела на аквариум окна, где плавал большой белый кит, гордый и величественный, как дирижабль
…
я родилась крупной, больше четырёх килограмм, и с тех пор постоянно расту. иногда расту медленно, иногда быстро. то взметнусь над бигбордами, то плавно теку вверх, рассматривая жизнь небоскрёбов:
вечернее платье, перегнувшееся через спинку стула, качающее рукавами
усы циферблата, повисшие в 19.23
змею полосатого шарфа в норе рукава
виноград выросший на крыше небоскрёба
совсем недавно я накинула на плечи боа из перистых облаков и крикнула:
«здравствуй мир! я - женщина достойная великана!»
я продолжаю расти
очень скоро я головой продырявлю небо и посмотрю что там,
за этими декорациями
…
иногда коллекционер брал коробочку в руки, открывал крышку, прикрывал рукой и прижимал к себе. бабочка трепетала, билась в ладонь, скользила по линиям, но радостней не становилась. она всё так же тосковала и роняла бисер слезинок на дно коробочки. его скопилось так много, что из него можно было сделать настоящее ожерелье
…
не плачь лягушонок, тебе не дано умереть, не высохнет русло твоей водосточной канавы. ложись на живот и дыши на прохладное дно: выращивай язвы взрывайся цветением лилий
и может однажды течение плюнет тебя туда, где тобой отразятся кромешные воды
не плач лягушонок, никто никогда не умрёт, однажды канавы дополнят собой океаны
…
однажды кит подплыл очень близко к стеклу. бабочка заискрилась и спросила:
-кит, это ты?
-я, - ответил кит.
-можно, я проникнусь радостью? – спросила бабочка.
-можно, - разрешил кит.
бабочка прониклась и села писать письмо
…
вниз по ступенькам бегу, знаю письмо там. крепко сжимаю кулаки, сжимаю, чтобы не расплескать речушки-линии с терпких ладоней
бегу вниз по ступенькам знаю письмо там.
границы, границы
зачем ставить границы на безграничной судьбе
зачем
поздно, поздно
песочные часы уже роняют слёзы-песчинки, работают жернова, мука стелется туманом над рябью бездонных полей, ревут моторы электрических мясорубок, фарш розовеет, блестят на столах рубины кровинок, вертится спираль пространства, входит как штопор в солнечное сплетение, ввинчивается по самую рукоятку
поздно
поздно ставить границы на безграничной судьбе
поздно
а вот и письмо, раскалённое белое, белое
белое как мука, летящая над полями
белое
а теперь по ступенькам
вверх
...
мой ясноглазый ангел (писала бабочка)
я хочу рассказать тебе одну странную, но правдивую историю
несколько лет назад я умерла
о причинах, приведших меня к смерти говорить не буду
Антисфен учил, что лучшее умение - забывать ненужное, и я, считая себя способной ученицей, навсегда захоронила эти причины на дне своего сознания
воспоминания начинаются с тёмной, пустой, глухо зашторенной комнаты на полу которой лежит то, что когда-то было мной
это уничтоженное раздробленное на миллион молекул тельце, которое не дышит, не говорит, не думает, но яростно хочет жить
оно похоже на множество ртутных капель, расплескавшихся на холодном линолеуме, и единственное что может спасти, это невероятные усилия воли, чтобы собрать эти капли в одно, чтобы превратить себя в целое
воссоздание длилось несколько лет, несколько мучительных лет на холодном полу
когда я почувствовала тепло, я поняла что оживаю
я открыла глаза и увидела щупальца солнечных лучей, охватившие моё лицо
радость, которую я испытала от соприкосновения с этими струйками солнца была неописуемой, такой я не испытывала в прошлой жизни и, наверное, никогда не испытаю в будущей
я подошла к зеркалу и увидела, что я бабочка
пережитое очень шло мне
глаза мои стали светлы, лицо – прекрасно, а крылья - совершенны
я открыла дверь и впорхнула в новую жизнь
вот почему, мой ясноглазый ангел, я несколько отличаюсь от других
вот почему я бьюсь крыльями о пограничное стекло
вот почему меня так трогает
свет
твоих ясных глаз

…
смогут ли полетать бабочка и кит?
смогут ли поплавать бабочка и кит?
не знаю…
но отныне они станут героями всех песен, всех стихов, всех сказок, написанных на земле
так-то!

Святочный Рассказик

Sat, 29 Dec 2007 13:31:02 GMT

Я часто гуляю по ночам. Улицы, уставшие за день от топота тысяч ног, плевков, брошенных бумажек пустеют, приподнимаются, начинают дышать. Они колышутся, смотрят окнами в небо, плавно текут от перекрёстка к перекрёстку. Я доброжелательно хожу, подошвами поглаживаю тротуары, стучу каблуками в асфальт: «тук-тук, откройтесь, это я». Заглядываю в колодцы, в надежде увидеть там глаза. Иногда вижу: большие, мерцающие, настоящие. Если идёт дождь, подставляю чашку и собираю капельки на память. Мне нравится рассматривать светящиеся окна, угадывать, чем светится каждое из них: радостью или грустью.
Однажды, гуляя в рождественскую ночь, я собирала снежинки, и вдруг, увидела очень грустное, одинокое окно на втором этаже «хрущёвки». Окно было такое грустное и такое одинокое, что мне захотелось зайти и успокоить его. Я поднялась на второй этаж, предположила нужную дверь, позвонила в звонок. Вскоре за дверью послышались шаркающие шаги и всхлипывания не то старичка, не то ребёнка.
-Кто там? – спросил плачущий голос.
-Я - Часто Гуляю По Ночам, - ответила я.
-Это начало для рассказа, - немного спокойнее сказал голос.
Щёлкнул замок, открылась дверь и я вошла. Передо мной стоял небольшой рассказ (чуть больше 3000 знаков), похожий на ёжика. Только вместо иголок мягкие кудряшки в виде букв алфавита и нос круглый, пуговкой. Завиток, свисающий на глаза в виде буквы С, описывал детский, наивный взгляд.
-Как ты называешься? - спросила я его.
-Святочный Рассказик, - ответил рассказ.
-А почему ревёшь?
-Меня заказали, - сказал он и снова принялся реветь.
-Тебя хотят убить?! – испугалась я.
-Нет, же. Меня заказали, а потом оказалось, что я не нужен.
Он закрыл лицо небольшими пухлыми ладошками и, всхлипывая, пошёл в кухню. Я за ним. Он взял салфетку, высморкался, выбросил в мусорное ведро и продолжил:
-Я плох, я банален, у меня нет стиля, у меня слабый словарь. Я никому не нужен, у – у – у -, снова заревел Рассказик.
Я погладила его курчавые буковки и сказала:
-Неправда. Ты интересен, лаконичен, у тебя свой угол зрения, и почти нет лишних слов. А насчёт стиля можно поспорить. Вот, Сомерсет Моэм, к примеру, считал, что лучший стиль - это его отсутствие.
-Меня никто не любит! - не унимался он, - у меня нет друзей! Я хожу по кухне вперёд-назад и наматываю на каблук своё одиночество…ой…
Он остановился, поднял вверх пухлый пальчик и сказал:
- Хороший образ, нужно записать.
- Не обижайся, - сказала я, - но, насчёт каблука, кажется, где-то было.
- Ну, вот, - вздохнул рассказ, - мучаешься, стараешься, а в итоге выясняется, всё уже где-то было.
- Ты очень милый, - сказала я ему. - А главное – живой и настоящий. У тебя есть душа, значит, рано или поздно ты найдёшь друзей.
Я ещё какое-то время успокаивала его, гладила по алфавитной шёрстке, грела воспалённую буковку «я», и вскоре он повеселел.
-Давай пить чай! – предложил Рассказик, - только у меня нет заварки.
-У меня есть снежинки, - сказала я.
Рассказик нагрел воду на плите, и мы пили кипяток. А вокруг нас вальсировали снежинки. Рассказик поведал мне, что мечтает, научиться жонглировать мыльными пузырями, но всё никак не получается. А ещё, чтобы у людей, наконец, оттаяли сердца. Чтобы они посмотрели друг на друга по- другому, по-настоящему. Обнялись, расцеловались, взялись за руки и стали водить хоровод вокруг земного шара.
Я часто гуляю по ночам, смотрю на небо в лужах, слушаю, как ветер играет на струнах проводов, шуршу опавшими листьями и рассматриваю светящиеся окна. Иногда прохожу мимо старой «хрущёвки» и если знакомое окошко сигналит мне бессонницей, захожу потрепать по шёрстке маленький Рассказик. Он встречает меня и ставит чайник на плиту. Мы да утра пьем кипяток, разговариваем о лужах, проводах, снежинках, опавших листьях, мыльных пузырях. В общем, о жизни и литературе.

ТЕНИ, БЕГУЩИЕ ПО СТЕНЕ

Thu, 22 Nov 2007 13:24:55 GMT

Он был моим соседом по лестничной площадке. Все в подъезде знали, что Юрий Петрович Соколов из восемнадцатой квартиры – поэт. Помню, как я еще мальчишкой бегал возле дома, а Соколов, стоя возле мужиков, игравших в домино, читал стихи. Он красноречиво жестикулировал и с выражением вещал. Запомнил две последние строки:
Где же вы, где – поэты,
Боли и гнева глас!
Правда, роль патриота ему быстро наскучивала и «глас боли и гнева» садился забивать козла. Матом он ругался с той же страстью, с какой минуту назад читал стихи.
О его творчестве я знаю немного. Публиковался иногда в городской газете. Лет тридцать назад издал маленький сборник стихов. Юрий Петрович мне его как-то показывал. Больше всего он гордился фотографией на обложке. В молодости он походил на Вячеслава Тихонова. Хороша была шевелюра, от которой остались лишь завитки на висках и на затылке. Стихи я прочитал. Они мне показались довольно слабыми даже для провинциального поэта. Хотя сам автор утверждал, что не пошел далеко только из-за того, что в советское время ценили патриотические стихи, а его обвиняли в излишнем эротизме. Соколов жил один. Говорили, что с женой развелся еще в молодости. От нее был сын-алкоголик, который изредка наведывался просить денег у отца. Их встречи всегда заканчивались скандалами.
А вообще жители подъезда Юрия Петровича не любили. Но не из-за поэтических опытов. Дело в том, что его частыми гостьями были малолетние шлюхи и дешевые проститутки. Я иногда заходил к Петровичу (так его называли), если мне наскучивали интернет и книги. Открывала мне, обычно, какая-нибудь девица в трусиках и засаленной рубахе Петровича. Потом в дверях спальни показывался сам хозяин с голым волосатым торсом, очень гордый тем, что его застали в такой пикантной ситуации. Он дорожил каждым доказательством того, что он еще мужчина. Был он мал ростом, полноват, лыс, и единственное, что привлекало в его облике – это глаза. Блестящие, живые, цепкие, они придавали хищному лицу с орлиным носом моложавость и лукавство. Ко мне в этой квартире давно привыкли, поэтому не обращали внимания. Я приходил, садился в кресло в углу и забавлялся тем, что наблюдал за жизнью, пульсирующей в этом уродливом мирке.
Своих посетительниц Юрий Петрович называл «друзьями» и, время от времени вспоминая о моем присутствии, подсаживался и рассказывал об очередном «друге»:
-Ты не поверишь, Александр, - говорил он с чувством,– Верочка - ангел. Это роковые обстоятельства бросили её на дно пожирающей бездны. У нее больная мать, отец-алкоголик и сестренка-школьница, никто не работает… Верочка должна жертвовать собой ради спасения семьи.
Пока «ангел» курил на кухне, Соколов продолжал:
-Это кристальная душа. Как она любит поэзию! Я читаю стихи, а у нее слезы на глазах блестят. Тебе не показалось, что она похожа на Екатерину Вторую? Та же грация, порода, гордый взгляд. Ты знаешь, у меня много друзей. Они приходят ко мне после грязной работы и просят почитать стихи. Некоторые сами пишут, причём довольно неплохо. Ирочка и Люба играют на гитарах, подбирают музыку к моим стихам. Мы устаиваем поэтические вечера, поём, читаем вслух. Иногда просто сидим на кухне, пьем вино и разговариваем… Я им говорю – «мой дом – ваш дом». А они называют мою квартиру Храмом искусства. Это так трогательно.
Но дело было вовсе не в поэзии. Не только любовь к стихам влекла молодых блудниц в «Храм искусства». Всё было намного прозаичнее. Соколов тратил на них всю свою жалкую пенсию. Покупал вино, кофе, сигареты. В любое время суток мог предложить бутерброд с сыром и ветчиной. И эти голодные, заброшенные существа из неблагополучных семей приходили к нему на огонек перекусить, выпить, покурить. А главное, получить немного ласки и внимания, того, чего с детства были лишены. А на ласки Юрий Петрович был щедр. Он целовал им руки, обнимал колени, называл «чистыми ангелами», «кристальными душами», боготворил, возносил к небесам, посвящал стихи. Хотя это не мешало ему нагло и бесцеремонно пользоваться их порочными телами. И вот с этим человеком я познакомил Алису.
Алиса – это девушка с космосом внутри. Красива ли она? Один наш коллега сказал о ней: «Она была бы сексуальна, ели бы не испорченность интеллектом». Может, он и прав, но меня интеллект не отталкивал. Её внутренний дух модернизировал плоть, делая её нестандартно красивой. Хотелось постоянно быть рядом с ней. Смотреть на линию губ, то упрямо твёрдую, то иронично взметнувшуюся, на взгляд, то отсутствующий, то кусающий. Иногда хотелось быть с ней нежным, а порой возникали порывы завалить её, покрыть своим телом, впиться в насмешливый рот. Мы с ней работали в отделе нормирования на металлургическом заводе. В коллективе её не очень любили, считали циничной и надменной. Говорили, что некоторое время назад она была любовницей директора завода. Женскую часть коллектива раздражало то, что она не принимала участие в общем деле распространения сплетен и грязи по территории завода, не сидела по часу в курилке, не читала модные журналы и не смотрела телевизор. О чём можно разговаривать с таким человеком? Они её побаивались, но иногда исподтишка показывали своё презрение. Мне кажется, Алиса понимала, но плевала на это с высоты небоскрёба. Обычные люди её мало интересовали. Всех, кто её окружал, она делила на персонажи и неперсонажи. Персонажи её увлекали, а к неперсонажам она относилась, как к табуретке в углу, использовала по мере надобности. Она много читала, предпочитала религиозную и философскую литературу, а у меня была обширная библиотека. На этой почве мы и сблизились. Не думаю, что я был для неё персонажем, скорее всего удобной табуреткой.
Часто мы вместе возвращались с работы – нам было по пути. Пару раз она приглашала меня в кинотеатр на какие-то странные фильмы. После сеансов она говорила о скрытой символике и современной западной мифологии. Я пожимал плечами, не понимая, какая скрытая символика в тупом голливудском фильме про инопланетян. Иногда она с увлечением рассказывала о каком-нибудь новом поэте, найденном в интернете. В общем, общение с ней доставляло мне удовольствие, и я активно отдавался этой дружбе.
Однажды я рассказал ей о Петровиче, о его притоне, о шлюхах, увлекающихся поэзией, о сборищах в «храме искусства». Алиса заинтересовалась и попросила познакомить её с Соколовым.
-Зачем тебе это?
-Я тоже пишу стихи, пусть Соколов оценит мое творчество.
-Соколов оценит другие грани твоей сущности, – я окинул взглядом ее сексуальную фигурку.
-Я носом чую, Соколов - прелестный персонаж. Познакомь меня с ним, и я тебя поцелую.
-Взасос?
-Взасос!
-Хорошо, уговорила. Жду тебя в семь. Мой дом ты знаешь, квартира семнадцать. А теперь аванс, - я свернул губы трубочкой и потянулся к ней.
-«Утром деньги, вечером стулья», - сказала она и пошла домой.
Юрий Петрович в мятой клетчатой рубахе открыл дверь.
-Заходи, Александр, - равнодушно пустил он меня. Но когда увидел Алису, глаза его загорелись.
-Это Алиса, моя коллега, – представил я её, – она пишет стихи и хочет, чтобы вы их оценили.
-Проходите, я заварю чай, – сказал он, оживленно потирая руки.
«Храм искусства» выглядел ужасно. Хозяин был слишком занят вопросами духовными и мало занимался бытовыми. Квартира не видела ремонта с доисторических времён. Потемневшие обои, давно потерявшие цвет, местами были оборваны и свисали со стен, как гирлянды. Полы никогда не мылись и были усеяны окурками, фантиками от конфет, палочками от эскимо и прочим мусором. Диван, кресла, шторы, ковры походили на хозяина, такие же старые, затёртые и облезлые. Я занял своё место в углу, а Алиса села в кресло напротив. Юрий Петрович, управившись на кухне, вернулся и уставился на неё. Его взгляд блуждал по грациозной женской фигуре в обтягивающей блузе.
-Поэтесса! – наконец проговорил он, - Красавица! Я, как только бросил на вас первый взгляд, сразу понял: одаренная личность. Поверьте, я хоть и посредственный поэт, но у меня нюх на талантливых людей. Вы – уникальная женщина, об этом можно догадаться по глазам. Не могут быть пустыми глаза, льющие такой необыкновенный внутренний свет.
Соколов пожирал Алису глазами, полными страсти. В своей излюбленной позе восторженного влюблённого он походил на плохого актёра из старой пьесы.
-Я принесла стихи, - сказала она.
-Сейчас я читать не буду. Для этого нужно остаться одному. Прочту ночью, а завтра мы поговорим. Хотя я уверен, что ваши стихи так же прекрасны, как вы.
Послышался свист и Петрович побежал на кухню заваривать чай. Алиса, изучая обстановку, что-то обдумывала и взвешивала:
-Ты придёшь со мной завтра? Интересно, что он скажет.
-Скажет, что ты самая гениальная поэтесса всех времён и народов, но тебе ещё нужно работать над стихами. И, конечно, предложит себя в качестве наставника.
-А я, конечно же, соглашусь.
-Тебе нечем заняться?
- Это моё любимое занятие.
-Поиск антикварных поэтов?
В дверях показался Петрович с дымящимся подносом. Мы взяли чашки. Алиса рассматривала Соколова. Это был взгляд исследователя. Так смотрит учёный – зоолог на редкий экземпляр животного. Она холодно и оценивающе ловила каждый взгляд, каждый жест, каждую интонацию старого плута, словно хотела вывернуть наизнанку содержимое его жалкой душонки. А Юрий Петрович, заметив пристальное внимание Алисы, с жаром проговорил:
-Ах, Алиса, когда я вижу такую женщину, как вы, моя душа обретает крылья и начинает петь высоким голосом поэзии:
Ты ресницами сердце украла моё
И в глаза опустила на самое дно.
-Ваше? - спросила Алиса.
-Да, экспромт посвящается вам, - промурлыкал Соколов.
Мы с Алисой переглянулись. Допив чай, стали прощаться.
-Вы завтра придёте вместе? - спросил Петрович уже в дверях.
-Да, вместе, - огорчил я несчастного дон жуана.
-Прогуляемся? - спросил я, когда Соколов закрыл за нами дверь.
-Ты ждёшь обещанный поцелуй?
-Горю от нетерпения.
Она приблизилась ко мне и коснулась губами. Мы целовались долго и с аппетитом. Захотелось взять её в охапку и затащить к себе. Но я вспомнил, что дома родители. Вскоре она высвободилась:
-Сеанс окончен.
-Требую повторного просмотра!
-Мне пора спать.
-А мне пора спать с тобой.
-Мы так не договаривались.
-Ну, так давай договоримся!
Она шла по ступенькам вниз. Я шёл за ней. Выйдя из подъезда я взял её под руку:
-Я обязан беречь Вас от хулиганов, поэтому считаю своим долгом доставить прямо домой.
-Ладно, прогуляемся, - сказала она.
Мы шли по вечерней улице, наряженной цветущими каштанами. Утомлённый город навевал чувство покоя и отрешённости. Или это Алиса так действовала на меня?
-Почитай мне свои стихи.
-Они плохие.
-Тогда прочитай чужие.
-Всё станет последним как спичка
последняя-вот в коробке
Душа. Ты ведь тоже привычка -
почти сигарета в руке
-Чьё это?
-Андрей Поляков из Симферополя.
-Почитай ещё.
Алиса читала, а я любовался её профилем и почти не слушал. Но вдруг оказался в гипнотической власти города. Мощные здания, агрессивно играющие огнями реклам и машины, воинственно проносящиеся мимо, показались мне фантастическими чудовищами. А прижимающаяся к моей руке Алиса представилась хрупким, неземным существом, которое нужно опекать и защищать.
-Ну вот мы и пришли,- остановилась она. Нужно было расставаться, но мучительно не хотелось. Видимо, она почувствовала что-то похожее и предложила:
-Зайдёшь?
-С удовольствием, - ответил я, и мы поднялись на второй этаж.
Через несколько минут я откинулся на спинку дивана.
-Тебе нравится жить одной?
-Да. Никто не мешает.
-Твоя квартира или снимаешь?
-Раньше мы здесь жили с мамой. Потом она переехала к мужчине, а квартиру оставила мне.
-А отец?
-Они давно в разводе.
-Уютно у тебя.
-Здесь есть, всё, что мне нужно: диван, стол, компьютер, интернет, книги. А главное, никто не мешает.
-А если кто-нибудь сделает предложение руки и сердца?
-Мужчина мне будет мешать.
-А чем ты занята?
-Иду своей дорогой.
Я сидел на диване, она стояла рядом. Я взял её за руку и привлёк к себе. Она оказалась у меня на руках.Мы снова жадно целовались, но она не захотела пойти дальше и настояла, чтобы я ушёл.
Ночью я думал о ней. Мне хотелось, чтобы Алиса стала маленькой девочкой, а я держал бы её на руках и гладил мягкие волосы. А она притихла бы, смотрела в одну точку и слушала, как бьётся моё сердце. Думал, что теперь-то знаю, что такое любовь. Что мне хочется нежить и целовать не только пальцы, плечи, шею, но и перчатки, шарфик, чулки. Хочется превратиться в большую птицу, отнести её в гнездо на вершине горы, кормить червячками и никому не отдавать.
На следующий день около семи мы звонили в дверь Юрия Петровича. Алиса была великолепна: элегантный костюм, стильная причёска, в глазах нетерпение. Видимо, эта история увлекла её впечателитльную натуру.
-О! Вот она, моя гениальная находка, - театрально воскликнул Юрий Петрович.
-Хорошее начало! - иронично заметила Алиса. - Неужели мои стихи произвели на вас такое впечатление?
-Они великолепны! Хотя есть некоторые замечания, но о них мы поговорим позже, - говорил он, семеня за ней и поглядывая снизу вверх (Алиса была на полголовы выше Петровича).
-Александр, пройди, пожалуйста, на кухню и попроси Галину приготовить нам чай.
Я покинул их, недовольный тем, что этот бабник ищет любой повод отделаться от меня. На кухне некрасивая особа лет тридцати чистила картошку. Плита, стол, подоконник были покрыты слоем грязи. По горе немытой посуды ползали жирные тараканы. На полу – ковёр из мусора.
-Петрович просил приготовить чай, - сказал я.
Женщина улыбнулась и поставила чайник на плиту.
-Он сегодня сам не свой, - сказала она, - всё бегал в окна выглядывал, ждал вас. Даже печенья пачку купил. Она кивнула головой на пачку печенья “Привет” , лежащую на столе.
Когда я вернулся , Соколов читал :
Гляжу восторг скрывая еле-еле,
В таких глазах и каменный утонет.
Движение лишь кисти Рафаэля,
И превратится девушка в Мадонну.

Хотя, к чему ей это превращенье?
Порой в мадоннах чопорности много.
Останься неподдельным восхищеньем,
Далёким, как манящая дорога.

А сердце пусть колотится и млеет,
Ему восторги эти не впервые.
Я знаю Соколов не постареет,
Пока живут мадонны вот такие!
Страстно сказав “вот такие” он вскочил , протянул руки к Алисе, рухнул перед ней на колени и начал целовать её ладони. Он, со своим крючковатым носом, маленькими, блестящими глазами и цепкими пальцами, был похож на хищную птицу, клюющую свою жертву. Алиса ему не уступала в делании страстей. Она осыпала его дурацкими улыбочками и кокетливыми ужимками. Они переигрывали, как герои немого кино.
-Ах, Александр, - сказал Петрович, не отрывая взгляда от Алисы, - она просто чудо! Тебе не кажется, что она похожа на Екатерину Вторую? Та же грация, порода, гордый взгляд.
Соколов не мог, находясь рядом с женщиной, обойтись без любовных восторгов. Сросшись за много лет с ролью обольстителя, он театральничал не ради выгоды, не ради победы или какой-нибудь другой цели, а ради самой игры. Я думаю, он понимал, какая пропасть разделяет его и Алису, но остановиться было не в его силах. Но почему она приняла эту игру? Зачем ей этот глупый старик?
Соколов немного утомился, присел и заговорил:
-Поверь мне, из тебя получится настоящая звезда! Мы поработаем над стихами, ты поступишь в литературный институт, и перед тобой откроются все дороги.
-Я буду приходить к вам два раза в неделю, по вторникам и четвергам,- сказала Алиса, томно глядя на Петровича долгим, многообещающим взглядом.
-Богиня!- снова бросился он в омут театральных страстей,- Храм Искусства обрёл свою Богиню!
Она заискивающе улыбалась и пожирала его глазами, полными холодного огня.
Я снова пошёл провожать Алису. Выйдя из подъезда, она взяла меня под руку и шутила по поводу ухаживаний Соколова.
-Аля, зачем тебе всё это?
-О чём ты?
-Ты прекрасно понимаешь, о чём.
-Хочу стать великой поэтессой, - ответила она и рассмеялась.
Дойдя до её квартиры мы снова стали целоваться. Потом она открыла дверь, увлекла меня в комнату и завертелось.
Я проснулся около двух часов ночи. В комнате тускло горел свет. Алиса сидела ко мне спиной за рабочим столом и что-то читала с монитора. Я позвал её. Она не поворачиваясь, стала цитировать:
-Неукротимое нельзя представить хрупким, но хрящ минуты
тонок и бесследен – её нельзя вдоль пальца провести. Её
лишь можно обрести как вечность, способную к земному
воскресенью, назвать собой и выпустить из рук.
-Почему ты не спишь?
Она продолжила:
-Тогда и приближается возможность немного задержать свое
дыханье, явившееся в образе дождя.
Красиво?
-Да. Чьё это?
-Иван Жданов, «Поэма дождя».
-Почему ты не спишь, - повторил я.
-Не могу спать рядом с кем-то. Привыкла одна.
-Меняй привычки.
Она повернулась ко мне и спросила:
-Зачем?
Я оделся и пошёл домой. Встретились мы на работе. Аля вела себя так, словно между нами ничего не произошло. У меня были женщины, были удачные и неудачные романы, но я впервые столкнулся с таким равнодушием. Я не знал, как подойти к ней, что сказать и чувствовал себя полным дураком. А она начала ходить к Соколову «работать над стихами». Два раза в неделю она приходила к моему соседу и проводила там несколько часов. Я, зная, что она рядом, такая близкая и недоступная, томился предположениями, что же там всё-таки происходит. Выходил на лестничную площадку, стоял возле двери Соколова, прислушивался. Стучал, мне не открывали. Иногда слышался хриплый, прокуренный смех подруг Петровича, иногда играли на гитаре и пели. Неизвестность изводила меня по ночам, и несколько раз мне снился один и тот же сон. Я видел огромную, хищную птицу, которая несла в мощных лапах безжизненное тело Алисы. А когда я присматривался получше, оказывалось, что вместо птичьей у этой твари лысая голова Соколова. И она сладострастно склоняется над беспомощным телом жертвы. Я устал от дурных мыслей и невероятных предположентй. Что её связывает с этими людьми? Может, она в беде? Может, спивается? Но каждое утро она приходила на работу свежая и цветущая, и на мои расспросы отвечала всякие несуразности, давая понять, что разговора не получится.
В тот вечер я слышал звуки гитары за стеной, вышел на лестничную площадку и позвонил в дверь. Открыла какая-то лохматая малолетка.
-Алиса здесь?
-Петрович, здесь Алису спрашивают! - крикнула она в глубь квартиры.
Появился Соколов в длинных трусах, мятой футболке и со стаканом вина в руке.
-Мне нужна Алиса, - бросил я ему.
-Мне тоже. Но, к сожалению, моя гениальная находка превратилась в гениальную потерю. Богиня покинула Храм Искусства. Возведённая мною на небесный пьедестал, она низвергла себя в пучину неизвестности… - он намерен был продолжать свой монолог, но я уже не слушал его, я летел по ступенькам вниз, моля бога о том, чтобы Алиса оказалась дома.
В её окне свет не горел, но я взлетел на второй этаж и позвонил в дверь. Она открыла. В квартире было темно. Я прошёл в комнату вслед за ней.
-Почему ты без света?
-Смотрю на тени.
-Какие тени?
-Сядь рядом со мной. Видишь?
Мимо дома проехала машина, по стене пробежала тень.
-Я хочу поговорить с тобой.
-Говори.
-Я люблю тебя.
-Я знаю.
-Я хочу, чтоб мы были вместе.
-Женихом и невестой? – усмехнулась она.
-Зачем ты так?
-Я была любовницей Полянского.
-Я знаю. Меня это не беспокоит.
-Я сама предложила ему себя.
-Ты хочешь вызвать отвращение к себе?
-Нет, просто хочу, чтобы ты меня выслушал.
-Я слушаю.
-Это был странный период…Какое-то безумие…Мне стало казаться, что я рождена для какой-то особой миссии. Казалось, что внутри меня скрыта огромная сила, что могу стать большой личностью и оставить след в истории. Я решила развивать и совершенствовать себя. Воспитывать силу характера, учиться владеть чувствами, осваивать приёмы психологического влияния и искусства обольщения. Чувствовала себя гигантом среди лиллипутов, с презрением смотрела на людей, окружающих меня. Упивалась чувством собственного превосходства. Казалось, мир могу перевернуть. И вот мне пришла в голову идея проверить свою силу, помнишь, как у Достоевского: «Тварь дрожащая, или право имею?» Это должен быть эксперимент над собой. Я решила соблазнить, свести с ума и подчинить себе сильного, влиятельного мужчину. Объектом выбрала Полянского. Он влиятелен, не стар, богат и хорош собой. Охота началась. Приходила к нему в кабинет подписывать бумаги, смотрела в глаза. Сначала он не обращал внимания. Потом заметил, но отводил взгляд, а через какое-то время заинтересовался. Вот тогда прямо и без церемоний я назначила ему свидание. Он был удивлён моей прямотой, но на встречу согласился. Так начались наши отношения. Я была дерзкой и самоуверенной. Даже не пыталась скрывать нашу связь. Что мне сплетни и презрение этих людишек? Я надменно смотрела на мир с поднебесья собственного величия.
И тут началось…. Человек, казавшийся мне воплощением силы и власти, оказался слабым, манипулируемым человеком, безоговорочно подчиняющимся указаниям сверху. Он клялся мне в любви и поговаривал о разводе с женой. Мой интерес к нему стал угасать. Затем случилось нечто, ускорившее наш разрыв. Как-то я проходила по коридору мимо двух охранников, дежуривших у входа. Один из них посмотрел на меня и сказал: «Посмотри, какая красивая девушка!» А другой, пытаясь говорить тише, ответил: «Это же подстилка директора.»
«Подстилка директора!». Эти слова окатили меня ледяной водой. Я, переполненная идеями и амбициями, желающая оставить след в истории, развивающая дух и интеллект, стою в одном ряду с пустоголовыми идиотками, которых начальники возят по саунам и кабакам. В один миг я слетела с заоблачных высей в грязь, в дерьмо. Надменный гигант превратился в маленькую букашку, каторой хотелось забиться в самую дальнюю щель подальше от людских глаз. На работу ходила, опустив глаза, и ненавидела себя. Хотелось упасть на колени и кричать: «Люди, простите меня, я дрянь!»
Но вскоре я подняла глаза и посмотрела на тех, кому хотела упасть в ноги. Это обыватели, коротающие вечера перед телевизором, слабаки, не способные на поступок, тупицы, не прочитавшие ни одной книги, карьеристы, не брезгующие подлостью ради положения и денег, слепцы, вешающие ярлыки и ставящие штампы сообразно своему убогому представлению о человеке. Я не лучше этих людей, но и не хуже. И когда я поняла это, мне стало спокойно. Теперь я страдала с наслаждением. Не бежала от мук, а всецело отдавалась им. Знала, что мучаясь и страдая, очищаюсь от грязи, от тех нечистот, в которых оказалась из-за собственного тщеславия.
С Полянским я порвала, хотя он ещё долго донимал меня звонками. Но мне этот человек был неинтересен. Все его страдания были нытьём избалованного мальчика, потерявшего красивую игрушку. Существуют великие художники и обычные мазилы, гениальные поэты и нудные рифмоплёты. Так же и в любви, есть люди способные на глубокую, пылкую, возвышенную любовь, но их мало. Остальные подобны провинциальным мазилам и неудачникам- рифмоплётам. Их чувства мелки, ничтожны и безлики. Так вот, Полянский из категории тех самых «остальных». Он быстро утешился бы, попадись на его пути какая-нибудь смазливенькая мордашка.
Алиса снова посмотрела на тень, бегущую по стене и усмехнулась:
-В общем, эксперимент не удался…
Она ещё какое-то время помолчала, потом толкнула меня в бок и кокетливо сказала:
-Я позволила Соколову меня соблазнять.
-Зачем?
-Ревнуешь?
-«Соблазнять», или «соблазнить»?
-Соблазнять, - продолжила она, - когда я за ним понаблюдала, мне захотелось написать о нём. О его нелепых стишках, о притоне, о девицах, которых он кормил и трахал. Я ввела героиню, красивую и талантливую…
-Как ты?
-Почти, - усмехнулась она. - Девушка попала в его притон и неожиданно для себя полюбила этого старика. Она увидела под мишурой ужимок и кривлянья несчастного, одинокого человека и отдалась ему. Но после близости словно провернулась трубка калейдоскопа, она снова увидела перед собой бабника, актёра, старого плута и её стошнило…
-Хороший финал для рассказа, - заметил я.
-Слушай дальше. Когда я дошла до момента близости старика и красавицы, мне захотелось описать её как можно достовернее. И я решила разыграть эту сценку. Я дала Петровичу повод думать, что могу ему отдаться. Наблюдала за ним, когда он ласкал меня, раздевал, целовал. Улавливала каждое микродвижение глаз, лица, тела, рук. И когда картина стала мне ясна, я расхохоталась (так смешон он был в своём наигранном иступлении), оделась и ушла. После этого к нему не приходила. Ну вот, ты всё знаешь…
Алиса замолчала и снова посмотрела на бегущую тень.
-Ты рассказ дописала?
-Да.
-Дашь почитать?
- А ты не передумал?
-Что?
-Быть моим женихом?
-Опять иронизируешь?
-Нет, пытаюсь понять.
Я обнял её за плечи.
-Ты не уверена в том, что я тебя люблю?
-Нет. Я не уверена в том, что я люблю тебя.
-А может она «неожиданно для себя полюбила этого несчастного старика»?
Алиса нагло и нехорошо рассмеялась мне в лицо. Я ушёл.
Вскоре отец моего друга пригласил меня работать менеджером в свою фирму. Он обещал мне платить в два раза больше, чем на заводе, и я согласился. Но не только из-за денег. Я думал, если перестану видеть каждый день непроницаемое лицо Алисы, быстрее забуду, излечусь от неё.
Прошло полгода. Я влился в новый коллектив, познакомился с хорошей девушкой, снял квартиру в другом районе, но мысли об Алисе всплывали время от времени. Как-то я встретил бывшего коллегу и спросил о ней. Он сказал, что у Алисы роман с мэром города. Интересно, зачем ей мэр? Отрабатывать приёмы психологического боя или описывать сцену близости молодой красивой девушки с мэром? Читает ли она ему по ночам «Поэму дождя» Ивана Жданова? Как бы там ни было, я думаю о ней. А время от времени мне снится всё тот же сон. Вижу огромную, хищную птицу, которая несёт безжизненное тело Алисы. Я бегу вслед за ней, кричу, машу руками, падаю, но птица продолжает неумолимо и равнодушно отдаляться от меня. Она всё дальше и дальше, она превращается в точку и исчезает в бескрайности неба. И я понимаю, что навсегда.

отрадно смотреть на цветенье уличных фонарей

Thu, 08 Nov 2007 10:51:38 GMT

отрадно смотреть на цветенье уличных фонарей
и слушать как звучит их соединяющий спрут
но даже если сачки полны сказочных пескарей
однажды течение прибьёт к истине «все умрут»
когда я набрела на ум все решили что я сошла
но бельё моей улыбки перестало быть серым
раньше я двигалась как чёлн без одного весла
теперь мне хочется прыгнуть за атмосферу
если дунуть на пух то пойдёт серебристый снег
его можно закатывать в банки чтоб летом смотреть на зиму
в сущности перерождаясь мы уже совершаем грех
потому что становимся равнодушны даже к китам
проплывающим мимо

МАСЯ

Thu, 01 Nov 2007 12:39:58 GMT

Её называли Мася, и никто не знал её имени. Да и кому нужно имя маленькой, смешной женщины, моющей в офисе пол. Ей тоже не нужны были их имена. Девушки, которые утром, причёсывались, красили губы и заваривали зелёный чай с жасмином, были непонятны Масе. Они говорили: солярий, пилинг, спа, селикон, мелирование, и Мася не понимала этот марсианский язык. Их тихое общение состояло в том, что Мася мыла пол рядом, а они поднимали ножки на каблучках и шептались, что их уборщица похожа на мопса.
С мужчинами у Маси было ещё сложней. И началось это с неприятности. Её соседку по лестничной площадке навещал солидный мужчина на дорогой машине. Мася смотрела на него как на значительное существо, но однажды ночью проснулась по малой нужде. Её туалет с соседским сообщался отдушником, и Мася всегда журчала очень аккуратно. В ту ночь она услышала, как скрипнула дверь. Потом послышалось безобразное мужское сопение, гулкий зевок, причмокивание, бесформенное, громкое журчание. Добил он её тем, что пукнул, и Мася не спала до утра. Она поняла, что под панцирем дорогих машин, под мишурой французских костюмов, белых рубашек, галстуков и шёлковых кашне скрываются безобразно зевающие, писающие и пукающие тела.
Теперь, сталкиваясь с мужчинами в офисе, Мася съёживалась в презрительный комок. Был один, к которому она испытывала нечто, похожее на уважение. Она его называла Джексон за взрыв волос, зафиксированный гелем, за кирпичный велюровый пиджак и шарф неопределённого цвета. У него были плавные манеры, нежный голос и тонкие черты лица. Масе нравилось то, что она ни разу не застала его на порносайте, и, разговаривая с другом по телефону, он всегда говорил, да, милый. Уж он то со своей мягкостью писал очень деликатно, думала Мася.
Началось с того, что Джексон вернулся из отпуска и показал коллегам цифровые фотографии на мониторе. Мася мыла пол рядом, но, увидев фотографии, застыла, как восковая фигура. Коктебель, Кара-Даг, Юнга, Литфонд, дом Волошина, богема, Лисья бухта, бипланы, «Мускатель» - впитывала Мася сакральные слова и смотрела на экран. Она видела скатерть моря, бирюзовую до самого горизонта, бипланы, похожие на больших птиц, стройные ряды виноградников, тела, обмазанные глиной, голую женщину, кормящую грудью ребёнка, людей возле дома-музея одетых в пёстрые балахоны и узорчатые тюбетейки. Богема, думала Мася, глядя на ярких людей, бог - ема. Ещё её впечатлило низкое коктебельское небо. Если забраться на Кара-Даг, можно потрогать руками проплывающие облака.
Мася пришла с работы и открыла старый комод. Достала огромную тёмно-бордовую шаль с восточным узором и подошла к маминой фотографии. Прости меня мама, сказала Мася и пошла за ножницами. Она свернула шаль пополам, ещё раз пополам и осторожно вырезала отверстие в центре. Развернула, продела голову в дыру и пошла к зеркалу. Мася крутилась, поднимала и опускала руки и вспоминала людей с коктебельских фотографий. Богема, осторожно шептала Мася. Бог -, повторяла она, - ема, и трогала свой новый балахон.
По вечерам Мася мастерила себе костюм, и дни перестали быть бессмысленными. Сначала она обшила тесьмой горловину на новом балахоне, потом нашла в старой зингеровской машинке пакет с лоскутами и принялась за тюбетейку. Она тщательно подбирала кусочки, сортировала по типам тканей, по цветам и рисункам. Выстраивала их в ленту, меняла местами, прикидывала, какое сочетание наиболее удачно. Когда тюбетейка была готова, Мася подумала, что ей непременно нужен рюкзак, и разрезала старые джинсы. Через пару недель Мася примеряла чудесный рюкзак, похожий на попу с двумя карманами. Впервые за несколько лет после смерти мамы Мася перестала ощущать ком в горле.
В конце мая Мася написала заявление на отпуск и купила билет. Через две недели она ехала в поезде «Москва-Феодосия» и рассматривала соседей по купе. Блондинка была ей знакома. Она копия тех из офиса, по венам которых течёт зелёный чай с жасмином. А вот наблюдать за молодым человеком и девушкой было интересно. Девушка ластилась к своему парню, обвивала, как лоза и Мася думала, значит не всё так просто. Значит, есть нечто в существах мужского пола, способное вызвать любовь, нежность и желание ласкать. Нечто, настолько ослепляющее женщину, что она не видит жутких зевков, причмокивания, бесформенного журчания?
У блондинки был огромный чемодан с одеждой и другой поменьше с косметикой. Время от времени она наклонялась, доставая то одно то другое. Наклонялась она очень красиво и старательно. Ровно держала спину, оттопыривала попу. Затем, достав какой-нибудь крем, тщательно закидывала ногу за ногу и мазала то там, то здесь. В туалет ходила тоже эффектно, по прямой линии, от бедра. Изящными стараниями она метко стреляла в молодого человека, и в районе Джанкоя он был повержен. Его уже не радовали милые детскости его симпатичной девочки. Он уже не целовал её носик, не гладил руку, а молча смотрел в окно.
Когда поезд прибыл в Феодосию он взял чемоданы и уныло пошёл за своей девушкой. Но на прощание заговорила его плечистая спина. Ах, блондинка, говорила спина, зачем я встретил тебя на своём пути? Зачем я буду мечтать о тебе? Почему все женщины Земли, кроме моей девочки, не похожи на мопсов, как та, в углу, в дурацком наряде. Если бы все женщины были так уродливы, я всегда любил бы только мою девочку и не смотрел бы на других! Зачем ты села в наш поезд, зачем я встретил тебя, блондинка!
Блондинка услышала монолог спины и внутренне улыбнулась. Ещё один, подумала она и красиво пошла на выход, унося с собой чемоданы и запах духов. Мася тоже слышала голос спины и снова разочаровалась в мужчинах.
Коктебельское море штормило. На Юнге разросся палаточный городок. Голый мальчуган выглянул из палатки и увидел, что к морю подходит маленькая, смешная, причудливо одетая женщина. Мася трепетала внутри. Она сбросила рюкзак, тюбетейку, балахон, широкие турецкие штаны. Она сняла бельё и шагнула в море. Волны с радостью набросились на её рыхлое тельце, и Мася поняла, что море любит её! Оно пенилось, лепетало, игриво шлёпало по бёдрам. Оно лизало ноги, щекотало бока, тянуло на глубину. Мася обнимала волны, подбрасывала капли, целовала пену и большая грудь вздрагивала от восторга. Мальчуган снова выглянул из палатки и увидел, что маленькая женщина всё ещё скачет по волнам. Он тихо улизнул от родителей и шмыгнул в море рядом с Масей. Теперь они резвились вдвоём, и Мася поняла, что не только море любит её. Радость пенилась в ней, штормила, подбрасывала, как волна. Радость наполняла её как воздушный шар, и Мася ощутила, что вот-вот взлетит. Взлетит и погладит лохматое, белобрысое облако, проплывающее мимо. Да, да, вот это, похожее на пуделя!

на берегу турецком великаны

Tue, 30 Oct 2007 12:30:48 GMT

на берегу турецком великаны
на море дуют в направлении Крыма
качает бриз медлительную воду
шлифуя самоцветы Коктебеля
нудистский пляж остывшею ладонью
притягивает падшие созвездья
туда где «Мускатель» течёт по венам
тела освобождая от одежды
а в это время плоская планета
на трёх китах стоит и незаметно
снимает с шеи лассо горизонта
вдыхает дуновенья великанов

ХОРОШИЕ РЫБЫ РОССИИ

Fri, 26 Oct 2007 08:51:48 GMT

Писателю отказали, и чтобы успокоить нервы он пошёл смотреть на витрины магазинов, в которых отражалась Москва. Останавливался, перелистывал журнал и снова думал, почему, чем мои буквы хуже? В витрине магазина стильной одежды стоял манекен в хороших джинсах. Писатель любил рассматривать вещи, в которых не было людей. А вот одень в них человека, и все испортится, думал писатель. Люди испортят что угодно, даже хорошие джинсы. Потом писатель вспомнил изречение Ницше, что вечные темы ходят по улицам, и тоже пошёл. Он ходил, а мимо него двигалось множество вечных тем. Дойдя до метро, он решил, что вечные темы видимо, ездят в метро, и спустился. В вагоне напротив писателя сексуально сидела девушка и держала пакет с рыбой. Писатель посмотрел на рыбу и решил о ней не писать. Но рыба оказалась настойчивой. Она с интересом смотрела на писателя сквозь прозрачное тело пакета. «Хорошие рыбы России», «песни рыбака», «рыбы Декарта», всё было, было, было. Избито, пережёвано, штампы, объяснял он рыбе, но она выскользнула из пакета и подплыла к писателю. Брысь, шикнул писатель на рыбу, но из пакета появилась ещё одна. Брысь, шикнул он на вторую, но из пакета снова и снова появлялись рыбы. Они окружили писателя молчаливой стайкой и чего-то ждали. Писатель кричал «брысь» и махал руками, словно пытался разогнать свору котов. Но рыбы не реагировали, потому что они были не коты. Они смотрели на писателя и отражались в его глазах. А там, на самом дне, отражалась витрина, в которой отражалась Москва, и стоял манекен в хороших джинсах. И теперь в этой витрине отражались рыбы, плывущие мимо витрины и отражающиеся в глазах проходящих мимо. Проходящие мимо, увидев рыб, думали, что они на дне и начинали двигаться плавно, как водоросли. Теперь в глазах писателя отражалась витрина, в которой отражалась Москва, и стоял манекен в хороших джинсах, и плавали рыбы, в глазах которых отражались проходящие мимо, которые думали, что они на дне и двигались плавно, как водоросли. Писатель достал блокнот и записал: чтобы потрогать гибнущее время, я надеваю белые перчатки, но прах минуты измельчён настолько, что кажутся песочными часы. Он писал что-то ещё, а вагон всё ехал и ехал, и не было остановок на его пути.

Первый пост

Thu, 25 Oct 2007 13:47:45 GMT

Здравствуйте, птицы ЖЖ!
Примите меня в свою стаю?